chipka_ne

Уже упомянутая мною дискуссия в дружественном журнале удивила меня не столько своим содержанием, сколько свеженьким таким эмоциональным накалом в комментариях. Я ведь эти дискуссии помню еще в бумажных газетах 90-х – ну, все эти от - "профессора метут улицы, балерины моют туалеты", "нас обманули, заманили и бросили", "где культура!" и до "спасибо нашей новой родине!", "отречемся от старого мира!", "вышли мы все из Египта" и прочая, и прочая, и прочая… И вот, надо же - волна «большой алии» уже почти тридцать лет, как набежала (а частично и отбежала…), а тут в этих ваших энторнетах все так же свежо и страстно. Вот и задумалась я об этой самой смене статуса. И пришла к выводу, что она таки имеет место быть. Правда, мне самой тут похвастаться нечем – мы с мужем, как были МНС с училкой, так ими и остались, но, перебравши карьеры и судьбы наших знакомых, нашла сменивших статус! Вот вам одна только исключительно правдивая история. (Дальше — немножко длинно, краткость мне — даже не кузина)

…Тома была первой моей соседкой в Ташкенте, с которой я познакомилась. Я тогда только привыкала к новой жизни в частном доме, в узбекской «махалле», новых соседей побаивалась, а Томка, которая разговорилась со мной в очереди за молоком, сразу расположила к себе своим невиданным простодушием. Она, как бы это политкорректнее выразиться, была дамой не моего круга – молоденькая бухарская еврейка, старшая дочка в многодетной семье (8 детей), а значит – общая нянька и домработница, соответственно - образование – восемь классов, в семнадцать лет – замуж (за дальнего родственника, с которым ее сосватали в детстве – дикость какая!), на мужа глаз поднять не смеет, перед тиранкой-свекровью трепещет, работает в детсаду нянечкой – ну, что у меня с ней общего? Разве что доброжелательна до наивности, да и девочки у нас ровесницы… Так что – дружили-не дружили, а выручали друг друга по-соседски – очередь за продуктами занять, за детьми часок приглядеть, не более того.

Теперь – пару слов о ее семье. Жила она с мужем и свекровью в собственном доме с двором, гаражом и садом. Дом состоял из одной – повторяю по буквам О-Д-Н-О-Й – правда, большой, метров 30, Г-образной – комнаты, и кухоньки (она же прихожая) площадью 2 (ДВА) – я не шучу – кв.м. Большую часть жилплощади занимала, естественно, маменька, а молодые ютились за занавесочкой в хвостике от буквы «Г». (Справедливости ради надо отметить, что, когда чуть подросли внучки-погодки, Ритка и Витка, им нашлось место на необъятной бабулиной кровати – впрочем, там небольшая детсадовская группа могла бы уместиться, если вповалку). Сад насчитывал два виноградных куста, пожилую, нерегулярно плодоносящую грушу и урючину, помоложе и поплодовитее. Ну а гаражом с гордостью назывался навес над «запорожцем» - зато «запорожец» был новый! Удобства, как водится, во дворе, зато – «а у нас в квартире газ!» - и собственный кран с водой (ничего смешного – большинство обитателей махалли – в центре столичного города, на исходе 20-го века - этим похвастаться не могли, печки топили углем, а кран с водой был один на несколько дворов). Томкина свекровь, тёть Рая, безутешная вдовица и мать единственного сына Эдика, была в прошлом, как она гордо говорила «работником торговли», а ныне пенсионеркой «на группе». За что ей, не достигшей пенсионного возраста, дали «группу» (инвалидности, если кто не понял) – понятия не имею, подозреваю, что за лишний вес, а весила эта достойная женщина центнера полтора – где уж тут работать! Брак ненаглядного Эдика с Томкой она, как и положено порядочной еврейской свекрови, считала страшным мезальянсом – но что же делать, раз покойный папа так решил много лет назад… Эдик у нее закончил аж строительный техникум, а про Томкино образование я уже писала. И красотой она, бедняжка, не блистала. И сыновей никак не рожала. И вообще – дура-дурой – другие, даром что нянечки, каждый день полные сумки из садика прут, а эта хоть бы сто грамм масла разок прихватила! Короче – не невестка, а подарок – и есть, кого гнобить, и есть, о чем поговорить с подружками – два в одном. Женив сына и выйдя на пенсию, тёть Рая решила вести жизнь чисто интеллектуальную – в хорошую погоду с утра она выходила за ворота и удобно усаживалась на специально сколоченной двухместной табуреточке с мешком семечек и чайничком зеленого чая. До обеда она успевала узнать и обсудить все местные новости, а там прибегала отпросившаяся в тихий час запыхавшаяся Томка с покупками, разогревала и подавала обед, укладывала утомленную умственной работой свекрушеньку отдохнуть, получала в благодарность положенную порцию п**дюлей и мчалась обратно на работу, не успев и всхлипнуть. О том, чтобы почтенная женщина хотя бы пиалушку после себя сполоснула, ясен пень, речи быть не могло. Вот и все примерно, что я о жизни этого семейства знала, не особо вникая в подробности. А потом они, как и мы, уехали в Израиль. Ехали они – не то, что мы, бестолковые – не на пустое место. Многочисленная родня подсуетилась - заранее сняла новоприбывшим членам клана недорогую квартиру в Бат-Яме и даже позаботилась о трудоустройстве без всякой там лишкат аводы. Трудоустройство предназначалась, разумеется, в первую очередь Томке – зачем ей, дурёхе, ульпаны-шмульпаны – пусть шваброй орудует, пока муж учится! Тем более, что приехала в самое никайонное времечко – перед Песахом. И вот тут-то и началась смена статуса. У Томки. Сначала у нее завелась записная книжка с расписанием и телефонами, которая очень быстро распухла от старательных Томкиных каракулей. Она, видите ли, вдруг оказалась ужасно востребованной. Все, без исключения, израильтянки, к которым заботливые родственники направляли Томку на авральный предпасхальный никайон, желали непременно заполучить «эт Тамар а-хамуда» в качестве постоянной домработницы. Почему? А потому что Томке новая работа понравилась! И можно я скажу шепотом, пока Софа Ландвер не слышит – далеко не вся наша славная большая алия состояла из снизошедшей до Израиловки профессуры. Поэтому Томка, привыкшая в прошлой жизни к мытью щербатых цементных лестниц и вздувшегося линолеума, к хронически засоренным унитазам, тяжеленным тряпкам из мешковины, ледяной воде в ведре и проклятой хлорке в качестве единственного моющего средства – пришла после первого своего израильского трудового дня (пять часов отпахала!) с сияющими глазами, полюбовалась на полученную за труды стошекелевую купюру и сказала: «Да это курорт, а не работа!». Вот за эти самые сияющие глаза, я думаю, ее хозяйки и ценили, даже больше, чем за добросовестность. И я их, знаете, понимаю. Потому что, извиняйте, сама несколько лет назад безуспешно пыталась найти домработницу и отчаялась – сил не достало терпеть в доме дам, даже самых добросовестных, которые швабру в руки берут с поджатыми губами и скорбным лицом королевишны в изгнании. Отдавая королевишнам свои кровные пятьдесят шекелей в час (у меня на работе почасовая оплата тогда была меньше), я еще и виноватой себя чувствовала. Окончательно добила меня одна моложавая блондинка в брильянтовых сережках. Вытирая пыль с книжных полок, она сказала осуждающе:

- Ишь, словарей накупили! – так любой дурак иврит выучит!

Мне жуть как хотелось спросить, что ж ей, умной, мешает купить и себе словарей, которые стоят сильно дешевле брильянтов, но я только сделала вдох-выдох, и, расплатившись по окончании уборки, решила в дальнейшем королевишну со шваброй изображать себе сама – дешевле будет. (А вообще-то я до сих пор теряюсь в догадках – что именно строгая блондинка имела в виду? Что после меня на просторах книжных магазинов Израиля словарей не осталось? Или что пока я безответственно транжирила деньги и предавалась разврату с двухтомником Подольского, она отсылала каждый лишний трудовой шекель голодающим детям Африки? Ну, чем еще могли ее мои словари разгневать, кто знает? …) Впрочем, я отвлеклась. Итак, вокруг нашей безответной Томки разгорелась нешуточная конкурентная борьба. Все переговоры велись через родственниц-переводчиц. Офигевшая от такого внимания к своей персоне, Томка робела и пугалась, стеснялась и пообещать определенно, и обидеть отказом, путалась в своих записях и просила подождать с ответом. Потенциальные работодательницы уважительно соображали – девушка себе цену знает, надо повышать ставки. В результате победа досталась троим и вот она – цена победы. Первое место заняла владелица солидного парикмахерского салона, пообещавшая бесплатно взять Томкину старшенькую к себе на парикмахерские курсы, дающие диплом и лицензию (Ритка давно уже самоучкой стригла всех желающих и дело это любила). Далее по списку шел «старый пOляк з под Варшавы», пригнавший прямо к Томкиному подъезду грузовичок с подержанной мебелью и полным комплектом вполне еще годных электроприборов (его дети в аккурат перед Песахом затеяли капитальный ремонт и полную смену обстановки). И, наконец – та-дам! –бодрая бабуся из Маоз Авива подарила Томке дешевенький мобильник весом в полкило– первый в семье! Смешно – но именно этот мобильник стал переломным моментом в отношениях Томки с мужем. Эдик, в принципе, несмотря на издержки тёть Раиного воспитания, был неплохим мужиком и нельзя сказать, что он не уважал жену за то, что та в первые месяцы стала в семье основным добытчиком, но вот превращение безропотной Золушки в Даму с Мобильником (на дворе стоял еще только 1994) окончательно возвысило супругу в его глазах (ага – тогда он и научился степенно произносить: «мы с супругой»). На распределение обязанностей в семье это не сильно повлияло – врать не стану – но кой-какие полезные навыки бухарский муж приобрел, причем по своей инициативе – научился сам себе разогревать обед, мыть иногда после себя посуду и сам забрасывать свою рабочую одежду в стиралку. Дальше – несколько скушных лет, о которых можно рассказать пунктиром. У нас ведь любят в расказах об успешной/неуспешной абсорбции некоторый надрыв – ностальгия-тупые израильтяне-обманщик Сохнут-бездушная бюрократия-марокканцы-марокканцы-марроканцы (вариант – эфиопы), а дальше либо – депрессия-отчаяние-водка-наркотики-панель- подзаборподохнуть (вариант – возвращение на Р-р-родину!), либо - депрессия-отчаяние-«а вот я вам всем покажу!»- упорноучиться/трудиться непременносцепивзубы-карьеравхайтеке (вариант - Америка-Канада) -бизнес-миллионы-квиют-депутаткнессета-вотвамутритесьвсе!) А тут – какие страсти у людей, которые скучно работают, чтобы заработать денюжку, вечером примитивно записывают в общую тетрадь в клеточку доходы-расходы, готовят ужин, поливают гераньку, в конце месяца аккуратно записывают, сколько и на что отложить – это на продукты, это на квартиру, это – в кубышку, дочкам на приданое – тьфу, тоска зеленая, не о чем говорить! Томкин муж, раньше времени бросив ульпан, занялся ремонтом квартир, расхрабрившись открыл на паях с каким-то родственником ремонтную контору и скучно вкалывает без всяких истерик, старшая дочь выучилась на парикмахера, поработала пару лет «на тётю» в солидном салоне и тоже рискнула открыть свою парикмахерскую – отважно, как папа, барахтается в волнах мелкого бизнеса – палат каменных не нажила, но ничего – не жалуется. Младшая – мамы-папина гордость – выучилась на дипломированную медсестру, работает, но тоже как-то не по-нашенски – без надрыва. Ну что еще? Томка продолжает работать, но уже только по четыре часа в день. Квартиру купили давно уже (и закрыли машканту), потому что по причине непринадлежности к русской интеллигенции газету "Вести" не покупали и грозные предостережения покойного Антона Носика прочесть не успели. И немножко нечаянно родили себе, наконец, мальчика – Даника. С этим самым Даником я однажды –сколько-то лет спустя – Томку и встретила на Бат-Ямской набережной. Она меня узнала сразу – а мне пришлось напрячься – слишком уж разительно она изменилась. Тут, для полного придания этой истории святочного оттенка, надо бы сказать, что мне навстречу шла гламурная красавица, одетая как фотомодель – но я пишу правду и только правду, и моя давняя знакомая осталась такой же носатой, слегка косолопящей толстушкой, какой была с рождения. И одета была, как это принято в ее среде, во все красивое – анилиновые розочки, блёстки- пайетки и уморительные золоченые босоножки с бантиками. Но ТАМ Томка была, преждевременно, не то чтобы постаревшим, а каким-то потухшим, тёткообразным существом с вечно зарёванным лицом. Даже по-настоящему красивые огромные глаза – универсальное утешение дурнушек всех времен и народов – на этом скучном лице тускнели. А теперь эти самые бархатные глазищи с неправдоподобными, не нуждающимися ни в какой туши ресницами, первыми обращали на себя внимание. И смугло-румяные, как персик, щеки и безупречно-белозубая улыбка (какое счастье, что скупердяйка-свекровь не позволила в свое время Эдику «справить», как положено, молодой жене золотые коронки на здоровые зубы!) и правильно подстриженные, густые, крупно-вьющиеся волосы – и самое главное – видно было, что Томка сама собой чрезвычайно горда и довольна. Главный предмет гордости, конечно, неторопливо нарезал вокруг нее круги на новеньком коркинете – такой же упитанный, носатенький и глазастый, как мама, и с такой же милой улыбкой.

…Мы, разумеется, расцеловались-разохались, наговорили друг другу комплиментов. Я попыталась заманить ее в кафе покалякать за чашечкой каппучино, но не вышло – в этом Томка осталась верна ташкентским привычкам: - Какой капучина-шмапучина – я тут недалеко живу, сейчас моя Ритка подскочит на машине, она сегодня в мас-ахнасу ездила – до нас десять минут ехать – чаем напою, как положено, я самсышек с утра сделала с тыквой – еще помнишь самсышки? – пойдем-пойдем, какая диета, какое «некогда», сколько лет не виделись! Меня свернуть с намеченного пути можно на раз-два-три – а тут и Томкина Ритка подкатила на блескучем юндайчике – и спустя полчаса мы уже отдавали должное тепленьким еще самсышкам, вспоминали старое и хвастались новым.

Даник с Риткой расположились на ковре и, невзирая на солидную разницу в возрасте, с одинаковым увлечением пялилились в мультики. Ритку я, кстати, тоже не сразу узнала – она не только вымахала в статную, длинноногую и грудастую красотку, но и, в отличие от мамы, выглядела настоящей израильтянкой – никаких блесточек-розочек – обтрепанные шорты, маечка, кроксы, стильно растрепанные волосы, расслабленная левантийская повадочка – всё, как положено. Валяясь на ковре и время от времени щекоча и тиская невозмутимого братишку, она, казалось бы, вполуха слушала нашу болтовню, но когда Томка неловко привстала с дивана, потянувшись за чайником и тихонько ойкнула, Ритка моментально среагировала:

- Что такое – опять нога? Ты на массаж ходишь?

- Хожу, - виновато отозвалась Томка, - правая уже совсем не болит, а левая никак не проходит – вот тут, в ступне…

- И не пройдет! – пообещала Ритка, - Тебе ортопед чё сказал? Какую обувь носить – удобную! А ты чего носишь! Я тебя сегодня в этих костоломах бухарских увидела – убить хотела! – скажи спасибо своей знакомой – ее постеснялась! Я тебе на той неделе нормальные тапки купила – и где они?!

- Эти твои галоши с дырками? – обиженно засопела Томка, - не нравятся мне такие…

- Сама ты галоша! – оскорбленно завопила любящая дочь, - Че б понимала! – это крокс! – настоящий! триста шекелей стоит!

- А я просила, да? Сама носи свои кроксы-шмоксы, - у Томки даже подбородок задрожал от обиды, - я и так все свои молодые годы в галошах по Каракамышу пробегала. Я имею право на старости лет красиво обуться, нет? Я эти танкетки тоже не на помойке нашла, мне их за сто двадцать уступили на Алленби, сто пятьдесят просили… И что, что бухарские – я сама бухарская – и горжусь – не то, что… некоторые, - Томка уже вовсю шмыгала носом.

- Гордись на здоровье, - разрешила грубиянка Ритка, - только без этих… говнодавов с бантиками за сто двадцать. Хочешь, я тебе двести двадцать заплачу за то, что ты их выкинешь, а? И сопли подбери, - добавила она уже помягче, - и давай, чтоб я больше про всякую «старость лет» не слышала, да? Ты, Тамара-ханум, забыла, кто у нас четвертый год, как молодая мамаша? Тебе еще Даньку женить надо… - Дани, роце лехитхатен? (Дани, хочешь жениться?) – спросила она братца.

- Ахар ках, - степенно ответил рассудительный ребенок, - ахшав роце од самсычка! (Попозже – сейчас я хочу еще самсышку)

- А морда не треснет? – разомлев от нежности, по-русски проворковала Ритка.

- Нэть, - по-русски же откликнулся благонравный мальчик и, получив еще «самсычку», вежливо позволил сестре щелкнуть себя по пузику.

- Ну? – снова повернулась Ритка к матери, - кто у нас будет на Данькиной свадьбе плясать?

- И спляшу, - сварливо пообещала Томка, шумно сморкаясь.

- Не будешь ноги беречь – на костылях спляшешь! – безжалостно посулила дочь, - смотри и учись, как приличные люди обуваются!

С этими словами она ткнула матери под нос мои собственные мокасины, которые я при входе в дом, вспомнив ташкентские правила хорошего тона, чинно оставила у порога (и когда она только успела их приволочь?).

- Сюда смотри! Лёгкие, да? Кожа натуральная, видишь? Стелька – ор-то-пе-дит, как надо, да? Вид – никаких бантиков-шмантиков! Сразу видно – культурная женщина покупала! (Я скромно потупилась).

- Вид имеют, да, - осторожно согласилась Томка, - и не галоши… Я б такие носила…

- Ну, вот и бэсэдэр, - мигом подобрела Ритка, - завтра пораньше закрою лавочку, захватим Витку и поедем в каньон – устроим себе шопинг на жопинг!

- Матершиница, - ласково вздохнула Томка, и, обращаясь ко мне, то ли похвасталась, то ли пожаловалась, - никого не стесняется – вся в бабу Раю!

- А как она кстати? - осторожно поинтересовалась я.

- А что ей сделается! – отозвалась Томка – с нами, конечно. Эдик ей та-а-кую комнату сделал, когда девчонки стали отдельно жить – душ-туалет свой, телевизор больше, чем у нас в салоне, обстановка вся, как она привыкла («Дом-музей бухарского быта!» – хохотнув, подсказала Ритка), метапелет у нее хорошая, Танечка, каждый день на два часа приходит, в клуб пенсионерский она сама по праздникам таскается…

- Не достает тебя больше? Угомонилась?

- Ну, прям-таки! – беззлобно рассмеялась Томка, - Ты ее, что ли, не знаешь? А я внимания не обращаю – пусть себе ворчит, если ей так легче.

- Трудно все-таки …

- Да что там трудного? – искренне удивилась Томка, - лишнюю комнату пропылесосить или тарелку супа налить? И девчонки помогают – ночуют, когда мы с Эдиком отдыхать уезжаем. Старая она уже, ее тоже жалко… Знаешь, я вижу, ты не веришь, что Ритка на нее похожа – а она и вправду похожа – копия! Жаль, у нас фотографий не осталось – вас, когда улетали, таможня проверяла? Нет? А нас – ой, как трясли – дураки совсем – думали – раз бухарские – значит сто кило золота везём… Такие шакалы – альбом семейный, толстые листы на полоски разбирали, доллары искали – вернули одни огрызки и фотографий половины нету… А там была фотография, когда свекровка молодая, стройная, косы – веришь! – как моя рука, такие толстые. Мы же все между собой дальняя родня, мне потом мама рассказывала, сколько к ней сватались, к свекровке – и красивые, и богатые – а она в дядю Алика влюбилась за его доброту. Он тоже был красивый, но роста маленького и зарабатывал так, средне – парикмахер был хороший, но не очень деловой, всех друзей задаром стриг, а друзей - пол Ташкента. Знаешь, это ведь он меня, еще маленькую, за Эдика сосватал, я его хорошо помню, он моей маме каким-то дядей приходился – четвероюродным что ли – и часто у нас бывал и из всех маминых детей меня больше всех любил. Свекровка после Эдика больше родить не могла, что-то у нее там не ладилось по-женски, а он сильно дочку хотел… Я помню как-то чай ему подавала, он всегда просил, чтобы я ему чай налила – и вдруг он мне, маленькой – я еще, кажется, только в первый класс пошла – руку поцеловал и говорит: «Ах, Рая, джаным, вот бы нам такую хозяюшку в дом – золотые ручки, золотое сердечко…». Он, когда заболел, баба Рая – а она в торговле хорошие деньги имела – всё-всё на врачей потратила, золото свое продала, долгов наделала – куда только его не возила – и в Москву в самый лучший институт, и в горы к какому-то таджику травами лечить – ничего не помогло. Эдик говорил – когда отца похоронили, он месяц в школу не ходил – боялся, что мама руки на себя наложит. Она потом лечилась, - тут Томка перешла на шёпот, - в психбольнице, от этой, ну, как это называется (от депрессии – подсказала я) – ага, и от этих ихних лекарств и растолстела на всю жизнь. И, знаешь, она меня никогда не любила, да и сейчас не сильно любит, и сколько всего я от нее натерпелась – устанешь рассказывать, а вот до сих пор помню, как на нашей свадьбе она меня обняла и заплакала: «Алик мой сейчас на вас с Эдиком с неба смотрит и радуется…». Она мне мужа хорошего родила, девчонок моих нянчила – что ж я ее - не догляжу что ли?

Удивительное дело – профессиональная уборщица с восьмиклассным образованием произнесла это не с обреченным смирением, а с безмятежным великодушием благополучной и уверенной в себе женщины.

Я еще раз рассмотрела и искренне похвалила четырехкомнатную квартиру, небольшую, но качественно отремонтированную и идеально чистую, заглянула и в теть Раину комнату – всю в ташкентских еще коврах и плюшевых накидках, с хрусталем в персональном серванте и с крашеной анилином семейной фотографией на видном месте – только плоский телевизионный экран на пол-стены несколько нарушал гармонию. Перед тем, как попрощаться, мы пошли раскланяться с самой хозяйкой комнаты, которую метапелет выгуливала во дворе. Томкиной свекрови, действительно, ничего не сделалось – та же монументальная фигура, то же необъятное платье-парашют из хан-атласа, даже персональная табуреточка – то ли та же самая, то ли точно такая же, уже здесь специально сколоченная заботливым Эдиком. Меня она узнала не сразу, но узнав, несказанно обрадовалась свежей собеседнице, и без лишних предисловий начала жаловаться на жизнь.

- Привезли! – горько посетовала она, - и куда привезли! Бескультурье сплошное! Ты вот этих видишь? – она кивнула в сторону детской площадки, где резвилась компания курчавой эфиопской детворы цвета «шоко-ваниль». Резвились они, кстати, вполне себе для израильских деток чинно, галдели умеренно и вообще радовали взгляд белозубыми мордашками и пёстрыми одежками.

- Негры, - объяснила она мне, не дождавшись должной реакции, - дикари! Разве мы ТАМ у нас ТАКИХ видели?

- Истинная правда, - легко согласилась я, - ТАКИХ не видели, - и мне живо вспомнились детишки тёть Раиного ближайшего соседа, наркомана Рустама – сплоченная команда не поддающихся учёту маленьких басмачат-погодок – все, как один, наголо бритые, все с прочными цыпками на руках и вечнозелеными соплями под носом. Изъяснялись эти юные сыны Востока не языком Навои и Гуляма, а слегка искаженным, но вполне внятным русским матом. Любимым их развлечением было либо бросание в вечно тлеющий огонь ближайшей помойки чего-нибудь живого – от крупных жуков и черепашек до новорожденных котят, либо метание в неосмотрительно открытые форточки домов огрызков предварительно подожженной фотопленки, замечательно дымящей и смердящей. Наверное, в их сложной родословной не обошлось без огнепоклонников… Впрочем, я, понятное дело, не стала утомлять тёть Раю ненужными воспоминаниями, чтобы не мешать плавно набирающему скорость потоку сознания.

- Ты вот ей скажи, - она указала мне на молчаливую щупленькую метапелет, - а то она не верит (- Да верю я, верю, - обреченно откликнулась метапелет…) нет, ты ей скажи, как я ТАМ жила! Дом собственный был – да? Виноградник-сад был? Машина была – где она стояла? – В гараже под крышей стояла – а не на улице, как помойное ведро! Здесь – у кого гараж есть? У тебя гараж есть? – требовательно обратилась она ко мне.

- Нету, - грустно призналась я.

- Вот! И у Эдика нету! А ТАМ – был! Я ТАМ – хозяйка была! Как королева жила! От людей уважение имела…

- Таня! – позвала, высунувшись из окна, Томка, - ведите маму домой, обедать пора, шурпа стынет.

- Шурпа! – горестно воскликнула тёть Рая, - из этого ихнего мяса – это шурпа? ТАМ я бы собаке такую шурпу давать со стыда сгорела – у меня помои лучше были!

Тёть Рая перевела дух, чтобы развить неисчерпаемую для ташкентских бабушек тему местных продуктов питания:

- А помидоры? Тут разве помидоры?

- И клубника, - угодливо поддакнула я, чтобы порадовать старушку и немедленно услышать предсказуемый ответ: - Как вата!

Она снова перевела дыхание, но тут из дому вышла грубая Ритка и бесцеремонно прервала поток воспоминаний о былом величии:

- Бабуль, ты еще сидишь? Кончай мемуар сочинять – маме пора Даньку укладывать, Таня уже десять минут на тебя бесплатно работает, а мне мамину знакомую надо до таханы подбросить – не задерживай! Ну-ка, штайм-шалош – взяли! – они с метапелет привычно подхватили почтенную женщину под белы ручки с двух сторон и поставили на ноги.

- Ялла, савтале!

Тёть Рая сделала несколько мелких шажков и вдруг неожиданно плаксивым голоском захныкала:

- Ноги не идут – сколько прошу халихон заказать, как у Муси! Эдику, бедному, некогда – трудится день и ночь, а мамку твою, бестолочь, тоже не допросишься…

- Не допросишься никого, - подтвердила Ритка, - а знаешь, почему?

И вдруг заголосила-запела речитативом, неожиданно обнаружив похвальное знакомство с русскими народными сказками:

- Ни мамку! Ни папку!

Ни дедку! Ни бабку!

Ни Мурку! Ни Жучку!

Ни мышку! Ни внучку!

А па-а-ачиму?

И сама себе ответила уже в прозе:

- А патаму шта! Ритка-внучка! Говорила! с бабкиным доктором! И! Доктор! Сказал! Чтобы баба Рая! не! крутила! мозги! И ходила сама! Ногами!

Скандируя это, она не забывала по-родственному подпихивать старушку под обширный зад.

- Доктор-шмоктор! – радостно ухватилась тёть Рая за тему местной медицины, - что эти местные докторы понимают! Говорю тебе, у меня ноги не ходят!

- Ноги не ходят, говоришь, - вкрадчиво сказала Ритка, - значит, придется Зине звонить, извиняться. И дяде Славику… И Виткиному жениху…

- При чём Зина-Славик? – встревожилась бабка.

- А при том, - отчеканила, внучка, - что у Зинкиного внука через неделю бар-мицва! А у дяди Славика – юбилей! А Витка твоя ненаглядная – замуж, наконец, выходит! Так я им всем передам – у баб Раи ножки больше не ходю-ю-у-ут, и она извиняется, что прийти не сможи-и-ит!

И Ритка снова заголосила в рифму, ехидно утрируя бухарский акцент:

- В ресторан па-а-й-дем!

Танцевать начнём!

Плов-шашлык поедим!

Бабе Рае не дадим!

Пусть дома сидит!

В тиливизир глядит!

Радью Рэку слуши-и-иет!

Манну кашку ку-у-ушиет!

- Сердца у тебя нету! – скорбно провозгласила бабка.

- Нету, - охотно согласилась Ритка, - было бы – я бы от тебя давно инфаркт имела!

Так, мирно беседуя, они добрались, наконец, до квартиры.

- Бай, савтале!

- Фашистка! – с чувством отвечала «савтале», расцеловываясь с внучкой на прощанье.

В машине Ритка вдруг примолкла и посерьезнела. Чтобы не сидеть чурбаном, как в такси, я сказала ей, причем совершенно искренне:

- Рит, у тебя талант, оказывается! Тебе бы не парикмахером, а стендаписткой быть, куда там Кларе Новиковой!

- А я и так стендапистка, - как-то устало отозвалась Ритка, - целый день языком чешу, чтоб клиент не скучал – по десять часов на ногах, чем не стенд-ап…

Я растерялась и стала придумывать, чего бы ей сказать сочувственного и как-то разрядить обстановку, но повод развеять грусть быстро нашелся сам собой. Точнее не нашелся, а подъехал и встал вплотную к нам на длинном светофоре. Повод представлял собой видавший виды «альфа-ромео» с открытым верхом, а в нем сидели двое похожих, как близнецы, местных красавцев зрелых лет – с абсолютно лысыми башками и златыми цепями на чернокудрых бюстах. Тот, что был ближе к Ритке, сладко ей заулыбался и окликнул:

- Хай, капара, ми эйфо ани макир отах? Улай нифгашну паам?

(Привет, душечка, и откуда я тебя знаю? Может, мы где-то встречались?»

Ритка мигом ожила, распахнула глазищи, хлопнула фирменными семейными ресницами и ласково проворковала гортанным голосом:

- Нахон, нахон… Гам ата захур ли… Паам хаити пкидат кабала бэ клиника «Он»… (Точно, точно… И я тебя припоминаю… Я ведь когда-то была регистраторшей в клинике по лечению импотенции…)

Ответа мы, к счастью, дождаться не успели, потому что зажегся зеленый и Ритка, захохотав, как ведьма, лихо рванула вперед, успев на прощанье показать хлопцам язык и средний палец.