chipka_ne

...я опять про дочки-матери и, боюсь, что не в последний раз. Один длинный, очень личный пост отложила до поры до времени, а пока что опять: из серии «запишу, чтобы не забыть».

Я об этой женщине узнала от своего российского коллеги. Он сам карачаевец, мусульманин, естественно, но занимается историей евреев Карачаи, что делать — бывает. А сюжет для небольшого рассказа был такой, что когда случилось мне побывать на Кавказе, не могла я миновать Карачаево-Черкессию и не попросить коллег свозить меня в аул, чтобы увидеть своими глазами женщину по имени Люся. Это полное её имя — не Людмила, а Люся — единственное, что у неё осталось от родной её семьи.

Так же, как и история Аси и Баси, начинается эта повесть в 1942 году — и если забрёл сюда случайно кто-то, готовый заранее наморщить носик: «опять про войну и про евреев», то пусть прекращает читать вот прямо сейчас.

Итак, в 1942 прибыли в Карачаю эвакуированные, всё ещё надеющиеся, что немцы не дойдут до Кавказа. Дивизия «Эдельвейс» была немножко другого мнения и очень скоро Кавказ и Карачая, в частности, перестали быть глубоким тылом.

Среди эвакуированных было довольно много евреев. Они понимали, что в городах им при немцах оставаться нельзя, и начали пробираться в аулы от новых хозяев Кавказа подальше.

Так и оказалась в далёком ауле в числе прочих товарищей по несчастью молодая ленинградка с девочкой Люсей нескольких месяцев от роду. Прятались они по добрым людям до тех пор, пока не нагрянули в аул немцы и по наводке других добрых людей, как выразился бы булгаковский Иешуа, не начали методично обходить дома, выявляя нарушителей нового паспортного режима, живущих, там, где не прописаны, да и вообще живущих и дышащих, в то время, как жить и дышать им уж второй год, как не полагалось. Выявляли нарушителей очень просто, с помощью бдительных людей из местных: кто по-карачаевски не говорит — на выход! — сами понимаете, за пару месяцев эвакуации язык выучить никто не успел.

Люсю с мамой приютила пожилая пара, проводившая на фронт единственного сына и оставшаяся в доме только с невесткой — своих детей молодожёны завести еще не успели. На их доме, как и на многих других, и без всяких евреев, стояла чёрная метка — сын в Красной Армии. Поэтому когда еврейка увидела неотвратимо приближающихся немцев, она сама, не дожидаясь обыска и допроса, вышла им навстречу, успев шепнуть умоляюще: «Люсю спасите! Она чёрненькая и говорить не умеет».

Один из любопытных местных энтузиастов сунулся было в дом на обиженный писк малышки, оторванной от матери — откуда, мол?

— Моя! — твёрдо ответила ему невестка, — полгода назад родила, болела, мало из дому выходила — у свёкра спроси.

— Внучка моя, — мрачно подтвердил аксакал, — наша кровь. Не веришь? — Рашид с войны вернётся — подтвердит и объяснит. Хорошо объяснит, сто раз повторит, если что непонятно будет...

Невероятно, но югенд-доброволец закрыл рот и стушевался.

Судьбу Люсиной мамы и других нарушителей определили в полном соответствии с орднунгом, и затаившая было дыхание жизнь пошла своим чередом. Малышка болела, плохо спала, срыгивала козье и овечье молоко, худела, кашляла — троим взрослым было не до войны и не до немцев.

Но — выходили, вынянчили, поставили на кривоватые ножки, научили произносить первые слова — карачаевские, конечно. Все до единой вещи и бумажки, что остались в доме от родной Люсиной мамы сожгли дотла от греха подальше.

В 1943 году Карачаю освободили. Почти сразу же после освобождения принесли похоронку на Рашида — не успели в семье отпраздновать освобождение. Потом не успели оплакать мужа, сына и отца — да-да, отца, потому что Люсю, как только начала она говорить, приучали к висевшей на стене свадебной фотографии: это — мама, это — папа, а ну-ка, скажи: «па-па» — ай, умничка! Почему не успели оплакать? — да потому что все карачаевцы оказались предателями, включая несмышлёных младенцев и солдатских вдов, включая и Люсю до кучи — лес рубят, щепки летят, бывает.

Так что Люся, которую не бросили живьём в расстрельную яму (сумрачный и практичный германский гений на младенцев до года боеприпасов не расходовал), отправилась в два неполных годика в скотском вагоне в долгую дорогу уже не как еврейка, а как карачаевка. Заодно и получила ещё несколько шансов родиться заново, не умерев от дизентерии, от пневмонии, от менингита и не припомнить от чего ещё. И трудно уже было назвать приёмной карачаевскую мать, волчицей кидавшуюся на людей в форме, непонятно как добывавшую сгущёнку-тушёнку-лекарства и в очередной раз выхватывавшую ребёнка из гостеприимно распахнутых могильных объятий.

В 57-м, через четыре года после смерти всенародно обожаемого упыря карачаевцам разрешили вернуться на родину. Все довоенные документы пропали, неведомо куда, всем пришлось выправлять новые — так и появилось у Люси новенькое свидетельство о рождении, где записана она была на карачаевскую маму и погибшего на фронте карачаевского папу. Имя только оставили прежнее.

Лет в 17, когда пришла пора девице невеститься, нашлась завистливая соседка, которая попыталась было сплетни распускать: и хилая-то девка, и невзрачная, и низкорослая, на наших горянок статных непохожая — не родная она матери, как пить дать, подкидыш гяурский!

Мать её — уже многажды родная! — жила в ту пору, как многие вдовы послевоенной поры, по частушке: «я — и лошадь, я — и бык, я — и баба, и мужик». Поэтому, как только краешек сплетни до неё дошёл, она немедля отправилась к разговорчивой женщине. Ну, что сказать — соседка отделалась вырванными с мясом косами и долго ещё благодарила Аллаха за то, что осталась жива. Выразительно сказанного на весь аул: «Если. Ещё кто-нибудь. Когда-нибудь. Посмеет. Про мою доченьку...» оказалось достаточно на долгие годы.

Аксакалы, правда, повздыхали: о времена, о нравы! — но согласились, что с женщиной, которую эмансипировали война и ссылка, лучше не спорить.

Разумеется, Люсю своевременно выдали замуж — не допустит любящая мусульманская мать, чтобы дочь осталась несчастной старой девой! Разумеется, жених выбирался достойный из уважаемой семьи — нам неликвида не надобно, Люсеньку отдадут только в надёжные руки, чтоб за мужем, как за мамой — как за каменной стеной.

Не ждите душераздирающих историй о тяжкой доле забитой мусульманской женщины — жила Люся с мужем в любви и согласии, в одном только подвёл джигит — умер раньше неё.

...Я видела её три года назад. Крепким здоровьем она с детства не отличалась, и тогда в 74 года выглядела дряхлой старушкой — плохо слышала, плохо ходила. Разговор с ней клеился с трудом, она плохо говорила по-русски и, похоже, начала уже плавно погружаться в тихие воды милосердного беспамятства.

Но она жила и улыбалась тихо, окружённая любовью и заботой, среди детей и внуков. У неё была отдельная комнатка, светлая и чистенькая, вся, разумеется, в коврах и ковриках. Внучек-верзила, одетый не в черкеску с газырями, а в современный народный кавказский костюм — турецкий Адидас — согнувшись в три погибели, бережно вёл по двору маленькую свою бабушку, словно заботливый братец младшую сестрёнку.

И без того невысокая, она с возрастом становилась всё ниже и ниже ростом — ещё чуть-чуть — и снова превратится в милое, слабенькое дитя, девочку-с-пальчик, дюймовочку, крошечку-хаврошечку, худенькую девчушку из штетла с шагаловскими глазищами на заострившемся личике.

У неё, в конце концов, кроме здоровья, было в жизни всё — и родной дом, и родной край, и любовь, и дети, и внуки, и спокойная старость.

Родную свою мать она не знала и не помнила. И ещё одного она не знала: в начале 60-х наведался в аул офицер из Ленинграда. Еврей. Он искал следы своей жены и дочери, эвакуированных в Карачаевск. Спасшиеся и вернувшиеся в Ленинград с Кавказа после войны люди посоветовали ему искать в аулах. Так и добрался он до их сельсовета, стал спрашивать, может, помнит, кто? Приметная такая женщина, красивая, яркая? С ребёночком — девять месяцев, Люсей звали — не слышали?

Председатель сельсовета молча переглянулся с секретаршей — окна кабинета выходили как раз на дом грозной Люсиной матери.

Нет добрый человек зря ты проделал такой долгий путь никто ничего не помнит старики наши умерли в ссылке а молодёжь всё позабыла да и не до того было не было нас дома пятнадцать лет а когда вернулись сады одичали дома разорены колодцы пересохли всё надо заново начинать некогда вспоминать своё бы горе позабыть никто уж не помнит здесь жены твоей и девочки твоей не плачь не надо ты же мужчина ты же фронтовик впрочем плачь наши мужчины в 45-м тоже плакали когда с фронта вернулись в разорённый край и ни жён ни детей поплачь офицер я сейчас Мадине скажу она водки принесет выпей водки ты не мусульманин тебе можно полегчает что же делать война проклятая и жизнь проклятая уж какая досталась надо жить а ты езжай домой не рви понапрасну сердце несчастный нечем нам тебя утешить.

Так он и уехал.