Вера, Надежда, Любовь. И Мария

[chipka_ne]

У меня всегда так — воспоминания находят таким потоком, что сразу на роман-эпопею хочется замахнуться. 

А уж советский роддом — это такой неиссякаемый источник антисоветчины бабских историй, «шо ховайся», как говаривала соседка с койки напротив. Потому что есть свои преимущества в палате без занавесочек и без приватности, где всё на виду и на слуху (а уж если бы я решилась рожать в Ташкенте и лежать потом в палате на шестнадцать душ — какой информационный поток бы получила, страшно представить!) 

Но и на четверых воспоминаний набралось с избытком. Хорошо — времени нет на многословие. Поэтому предыдущий пост про роддом и пришлось закруглить изящной фразой «Всюду блат!» и обиженной соседкой, которую, на моё счастье, когда я проснулась, перевели в другую палату.

Потому что в результате соседки мне достались гораздо интереснее. 

Я вообще-то на первый этаж попала случайно — там лежали роженицы «подозрительные» — кто с осложнением, кто с температурой, а я — со своими нестандартными родами. 

Меня на следующий день должны были переводить на третий этаж, в общее отделение, но сначала — мест не было, потом — как и в первый раз, желтушка у моей дочки показалась слишком уж жёлтой (а я благоразумно промолчала о том, что она по жизни смугленькая), потом, на четвёртый-то день, решили, что уже и не стоит туда-сюда меня таскать. 

А мне на первом этаже нравилось даже не потому, что там уход считался лучше, а потому, что не надо было через окно с посетителями на языке глухонемых переговариваться с третьего-то этажа — всех пап-бабушек-дедушек-подружек было прекрасно видно и слышно, что в условиях полного запрета посещений, согласитесь, немаловажно. 

После того, как забрали обиженную вселенской несправедливостью даму, нас в палате осталось трое.

У окна лежала пластом совершенно невидимая на фоне белых простыней бесплотная и бледная молоденькая Наденька — Надийка. У неё была тяжёлая беременность, кесарево, приращение плаценты и ещё какие-то осложнения, — сейчас опасность для жизни миновала, но вставать и даже садиться без опоры  ей ещё не разрешали. И кормить малыша она не могла. 

На другой койке лежала вполне себе ходячая и крепенькая поповна Верочка — Верунчик, которая на первый этаж и вправду попала по блату. Отца её в городе многие селебритиз знали, приходской священник — почти номенклатура, попросил для дочурки условий получше — уважили.

Я его, кстати, помнила немного. Когда я после школы работала на телеграфе, у нас начали реконструкцию центральной площади. Снесли чудесный, «ще за Польщі» заложенный и выращенный сквер с вековыми деревьями, построили  на его месте новое здание муздрамтеатра, поставили памятник Лесе Украинке, а потом стали подбираться к церковному двору — а то, что там кладбище и могилы не только церковников, но и героев Брусиловского прорыва — так когда это большевиков чьи-то могилы останавливали! тем более, царских офицеров.

Но местный клир неожиданно проявил строптивость. Я до сих пор помню, как у нас весь телеграфный цех завис над телеграммой: «Москва, Кремль, генеральному секретарю ЦК КПСС товарищу Брежневу тчк Дорогой Леонид Ильич вскл Просим защитить могилы русских генералов от произвола исполкомовских чиновников вскл» — и длинный список подписей верующих. Старшая по смене долго созванивалась с начальством — но телеграмму отправили, вроде не противоречит Конституции и Уголовному кодексу.

Более того — даже что-то вроде митинга на пару десятков человек рискнули собрать — правда не в центре площади, а поближе к церковным воротам и без громкоговорителей — милиция, к такому непривычная, растерянно топталась в сторонке, потом пришёл кто-то из местных бонз, подошёл к красивому статному священнику, толкавшему речь, поздоровался с ним за руку, сказал что-то вполголоса и митингующие с оглядкой, не торопясь разошлись. Вот этот священник и был Верочкиным отцом. А сама Верочка тогда была смешной белобрысенькой девочкой в клетчатом платьице с тремя косичками — две по бокам, одна — рожком надо лбом, чтоб чёлка в глаза не лезла. Пока папа митинговал, она сидела с подружками на приступочке церковной ограды, болтала ножками в белых, явно импортных колготках и болтала о своём, о девичьем, листая, конечно же, девичий «альбом» — общую тетрадку со вклеенными картинками, нарисованными розочками и стишками, написанными круглым почерком отличницы.  

Могилы, кстати, в конечном счёте не тронули. 

А теперь этот священник с женой каждое утро после утренней службы стоял под нашим окошком —  сам в каракулевой шапочке и солидном драповом пальто поверх сутаны, дородная красавица супруга — в шубке и в белом пуховом платке — попадья помалкивала, прикрывая рот краем платка  на раннем морозце, а он, не страшась простуды, беседовал с дочуркой прекрасно поставленным оперным голосом:

— Вєрунчик! Ти молилася, доню? Я тобі сьогодні просфорку передав — з Божим благословенням. Матінка молочка козячего привізла з Копачівки — козяче, воно найздоровіше. А бабця коржиків напекла з медом —  ще теплі, сама їж і жіночок пригости, там багато, цілий кошик...

А муж к Верунчику не приходил ни разу. Там своя была беда — здорова была новорожденная дочурка, здорова была Верочка,  а молодой муж был болен и безнадёжно. И свекровь не могла прийти — сидела неотлучно у постели сына. Тогда я впервые услышала об этой болезни «рассеянный склероз». Сначала удивилась, почему врачи это обсуждают за Верочкиной спиной шёпотом, склероз — это же что-то смешное и несерьёзное. болезнь из анекдотов, когда старички вечно очки ищут, и в рассеянности вроде ничего страшного нет...

— А Васю? — каждый раз спрашивала Верочка привычным тоном обиженной балованной девочки — а Васю не можна машиною привезти? Тату, ви ж мені обіцяли!

—  Васю? — терялся батюшка, — а до Васі я вчора телефонував, так... Трошки йому недобре, але він сам з нами говорив, так... Він молодець в тебе, тримається. Цілує тебе міцно-міцно. Каже — най Б-г дасть тебе з дитинкою побачити — так і встане одразу... Ми всі за вас, голубеняток, молимося...
...Ну, не плач, серденько, молоко пропаде, не можна тобі плакати, дитинка захворіє... 

Я встретила Верунчика через несколько месяцев летом в центре города — с дорогой розовой немецкой колясочкой (с окошечками, что тогда страшно ценилось), в чёрной, слишком плотной для летнего времени водолазке и в чёрной гипюровой косынке. А я была с мужем, со старшей дочкой и тоже с коляской — и мне так стыдно до слёз стало за своё благополучие, что я не нашла ничего лучшего, как свернуть торопливо от площади на улицу, спускавшуюся к парку и попросту сбежать от чужого горя...

А к Надийке запыхавшийся молодой муж прибегал вечером — они в пригороде жили, в сельской хате со всеми сопутствующими — куры-утки-поросята, дров нарубить, воды натаскать — пока с работы придёт, пока управится, а темнеет рано. 

Надийка, в отличие от Верунчика, на подоннике сидеть не могла, и её Вовчик притащил с самого начала к больнице самодельную стремянку, прятал её в больничном дворе в укромном уголке, и беседовал с женой потом почти с комфортом, балансируя на ненадёжных дощатых ступеньках. 

Правда, приходилось для начала, подпрыгнув, легонько кинуть снежком в окно: «Можно?» — чтобы не застать остальных обитальниц палаты за кормлением или гигиеническими процедурами.

Дождавшись ответного сигнала «Можно!», Вовчик шустро взбирался на стремянку и расплющивал и без того курносый нос об оконное стекло. 

Разговаривать им было трудно — у Надийки это отнимало силы, а муж её был хронически простужен и разговаривал хриплым полушёпотом. Мы с Верунчиком охотно работали на озвучке. В основном свидания их заключались в том, что Наденька, которую мы кое-как приподнимали на подушках, на глазах у мужа разворачивала объёмистую торбочку с наготовленными свекрухой гостинцами и изо всех сил старалась показать, что она ест. Во всяком случае, начинает — а потом доест непременно. 

— Дівчата! — взывал Вовчик, — скажіть, там у білому полумиску куліш! Мама з куркою зробила, бо лікар казав, треба цього, як то йо до біса? - дієтичного! він розварений, ніжний, як для дитинки! Що? Яку курку зарізали? Скажіть, що руденьку. Та не рябеньку — руденьку оту францувату, що ти сама казала, що вона вреднюча...

Надийка героически ковыряла ложкой кулеш, добросовестно зажёвывала половинкой вареника, наливала в казённую кружку домашний компот из сухофруктов («відпочину і поп'ю») и слабо махала Вовчику рукой: 

— Йди вже, дурнику, ти й так застужений, тобі ж ще годину автобусом... 

А он всё плющил нос о стекло, всё пытался простуженным голосом рассказать, какую купили кроватку, а кум помог достать коляску импортную («блакитну, для хлопчика!»), а кума навязала пинеток и чепчиков — «а я вже так скучив за тобою, так скучив...» — но тут приносили деток на вечернее кормление, на Вовчика махали полотенцем, изгоняя — тем и кончалась сцена у балкона, и жаль, что Шекспира рядом так и не случилось. 

После Веры и Надежды должна появиться Любовь, и она появится непременно, но прежде её всё-таки потеснит четвёртая соседка по палате — Марийка. 

Мы её увидели, точнее услышали на день позже, когда она ещё не родила. Вот когда я по-настоящему, не в кино услышала, как роженица может кричать. 

— Болииииииить! Йооооойййй, мамцю, болиииииить! — завывала она так, что стены тряслись, — и носилась при этом быстрым шагом взад-вперёд по коридору.

За ней с причитаниями носились нянечка и медсестра:

— Та зупинись ти на хвилинку — куди тебе несе! Тобі тиск треба помірити, клізму зробити, та зачекай, горенько — ти ж не на стадіоні!
Ну, тихо вже, ходім до процедурної, зараз лікар прийде, заспокойся трохи — скажи, де болить?

— Де-де! — неожиданно спокойно, но очень отчётливо откликнулось «горенько», — у п****! Чого, б****, дурниці питаєш? 

Нянечка-баптистка только вздохнула философски, и отвела таки матершинницу в процедурную — она была столь же добродетельна, сколь и привычна к несовершенству людской природы. Тем более, что случай у громогласной красавицы был тяжёлый — был у неё какой-то букет хронических болячек, вскоре по коридору забегали-затопотали, вызвали завотделением, потом хирурга с анестезиологом, и криков мы больше не слышали. 

А наутро после кесарева её привезли к нам в палату на свободную койку. Ей, разумеется, был предписан постельный режим. У неё, довольно молодой ещё, было что-то с почками и щитовидкой и вообще рожать нельзя никак. А она родила во второй раз. И в отличие от почти бестелесной Наденьки меньше всего выглядела больной. Упитанная, полнокровная, грудастая кареглазая красавица. В первый же день села. На второй — попыталась встать и грохнулась в обморок, ударилась лицом об угол кровати и заработала радужный фингал под глазом. 

Медсестра, показав ей в зеркало эту красоту (два миллиметра от глаза!), спросила сурово:

— Ну що, красуня — будеш ще скакати?

— Буду! — ответила «красуня», невозмутимо ухмыльнувшись. 

Она была настоящая «поліщучка» из какой-то маневичской глухомани, из тех, кто на зимней дороге легко от стаи волков отобьётся и в болоте не утонет. 

А мужа нашла себе по переписке — заключённого-«химика». Для тех, кто с советскими реалиями плохо знаком, термин «химия» в кавычках надо расшифровывать — это такая форма отбытия наказания за преступления, которые власть сочла не слишком серьёзными, принудительные работы и жизнь в специальном общежитии режимного типа. Насчёт названия «химия» разные есть версии — то ли потому, что 6 месяцев исправительных работ (как шестимесячная химзавивка), то ли потому, что направляли в основном на вредные химпроизводства. А у нас в Луцке, чтоб не слишком скучно было мирным жителям сонной провинции, почти что в центре, на площади Воссоединения построили режимную общагу для таких вот «химиков» — там наша Марийка и надыбала своё, как она выражалась «щастячко». Первое время молодожёны в этой же общаге и жили, но суровая сельская девушка окружающую публику строила получше, чем профессиональные воспитатели-надзиратели.

На второй день ей привезли долгожданную дочечку покормить. 

Кто помнит, как в советских роддомах младенчиков развозили на кормление? 

На специальных тележках везли туго по рукам и ногам запелёнутых кулёмушек, уложенных рядком, как хлебные батончики. Вот так примерно:

А они, проголодавшиеся, уже пытались голосочки подавать — кто кряхтел, кто попискивал, а кто верещал во всю глотку. 

И вот стоит такая тележка в коридоре у соседней палаты, а в ней кто-то из младенцев орёт-заливается пронзительным сопрано, всех перекрикивая.

Марийка наша аж подпрыгнула на кровати:
— Це моя! Моя плаче! Я чую!

Мы с Верунчиком только переглянулись — какое там «чую» — она ж под наркозом и первого-то крика своей новорожденной не слышала.

Завозят тележку в палату, а там, оказывается, одна кроха в поездке на животик перевернулась, тычется носиком в матрасик и верещит гневно явно матом. Нянечка глянула на номерок — и впрямь, Марийкино чадушко. 

Как бедная мамочка в неё вцепилась! Да как слёзками умыла и начала утешать-целовать-баюкать:

— Ти ж моя доцю хороша! Ти ж моя зіронька ясна! Ти ж моя лялю слічна! Ти ж мій янгол Господень!
     Ой, як же ж тебе ті курви перевернули догори сракою! Ой, щоб вони на пательні у пеклі так перевертались!

Я, покормив своё сокровище, уселась на широкий подоконник — жизнь за окошком заменяла нам и кино и телевидение. Вдоль окон первого этажа бегал какой-то плюгавый мужичонка в подростковой курточке с коротковатыми рукавами и вытертой кроличьей шапке. Пересчитывал окна, подходил то к одному, то к другому, но завидев чьё-нибудь лицо в окне, тут же шарахался и продолжал своё бессмыленное хождение по маршруту туда-сюда. Я попыталась постучать в окошко и знаками спросить, что он ищет, но внимание к своей персоне так его испугало, что он вообще скрылся за углом и вернулся лишь через несколько минут, опасливо озираясь. 

— Странный чувак какой-то, — поделилась я своими наблюдениями, — вроде ищет кого-то, а спросить боится, не поймёшь, не то мужик, не то мальчик-дебильчик...

— А який він з себе? — вскинулась Марийка, — такий рудий, патлатий та поганючий? І очі дурнуваті? Та це ж мій! Ой, лишенько, а я ж не прибрана та ще й з битою мордою — коханому на радість!

Не слушая наших уговоров, охая и причитая она сползла с кровати и кое-как, ухватившись за моё плечо, доковыляла до окна.

«Рудий-патлатий-поганючий» как раз пробегал под нашим окошком, да так и застыл, как загипнотизированный и вытянулся перед супругой, как солдат перед генералом на плацу. 

Генеральша была сурова и немногословна:

— Ти чого тута зранку? У вечірню виходиш? Дивись, щоб Олєжка був нагодований! Після школи нехай до Тетяни йде — я з нею домовилась. Він сьогодні у школу не голодний пішов? Портфеля зібрав? Шапку вдів? — а то голову застудить, виросте такий дурний, як татко. Чого мовчиш та киваєш?

— Я не мовчу...

— Отож — не мовчи! Ліжечко з підвалу приніс?

— Ага...

— Зібрав? Пофарбував наново?

— Ага...

— Коли пофарбував?

— Вчора...

— Ой, дивись мені, як у домі буде фарбою тхнути — я ж тобі не знаю, що зроблю!

— Не буде — я на день вікна відчиняю... Маню!

— Га?

— А як там донечка, гарна?

— Оооооооой.... — тут железная леди стала таять, — як тая писанка.... Як сонечко в небі... Оченята — як зіроньки... Лікарі кажуть — зроду такої гарної дитинки не бачили, усі тут нею милуються надивитися не можуть! 

— Маню!

— Що?

— А на мене схожа трошечки?

— Та тьху на тебе, страшнючого  — забудь! Тільки на мене! 

— А на Олєжку? 

— Та Олєг, біднесенький, геть такий, як ти, тільки розумніший, а вона — янголик, янголик небесний! Я її Анжелікою назову, як у кіно!

— Ми ж вроді Галею хтіли...

— Галя? Яка така Галя? Що це ти за Галю вигадав? Чи, може, якусь кралю пригадав? Забудь і не згадуй — а то я тобі пригадаю, коли вийду! 

...Как же нам каждое утро это воркованье любящих супругов  поднимало  настроение — не передать! И у Верочки, с утра вдоволь наплакавшейся, высыхали слёзы, и у прозрачно-бледной Надийки розовели от смеха щёки. 

А с Любовью — с Любашей — мы познакомились вечером. 

Она мыла туалет и распевала негромким, но чистым голосом русские частушки. На весёлый разудалой — и-эх! — мотив, но грустные при этом:

Печку письмами топила,
Не подкладывала дров,
Всё смотрела, как горела
Моя первая любовь.

Два крылечка, два крылечка
В памяти осталися —
На одном поцеловались,
На другом рассталися! 

Практически — «первая встреча — последняя встреча» — только без томности и бледности дворянской — надо же. 

И Марийка со своей близкой к двери кровати её услышала: а що це за кацапочка там співає?

А тут и сама певунья появилась, под стать своим частушкам — круглолицая, румяная, кареглазая, улыбчивая, с удивительно белыми и ровными, прямо-таки под линеечку зубами. 

— Как вы поёте хорошо... — сказала я, — только что ж так грустно?

— Да так уж получается, — широко улыбнулась она, — на ночь вот так-то.  Погоди, до утра доживём — веселее спою. 

Когда она улыбнулась во второй раз, до меня вдруг дошло, что не так с её улыбкой и зубами — у совсем молодой ещё женщины явно был съёмный вставной протез. 

Она работала почти всегда ночами. Никогда не дремала в служебной каптёрке — беспрерывно что-то мыла, скребла, убирала, кого-то подмывала, кому-то меняла судно, уносила жуткие окровавленные пелёнки, приносила стопочки новых — впрочем, в родильном отделении работу особо искать не надо, она всегда есть, особенно для таких вот, безотказных. 

А тут ещё роженицы с осложнениями — всегда кому-то не спится, кому-то лёд принести на живот, кому-то, наоборот, грелку, кто-то плачет в подушку, кого-то кошмары мучают, о послеродовой депрессии тогда предпочитали не распространяться особо, психологов в родильных домах я не припомню —  вот посиделки с многоопытными нянечками и бесконечные их байки «из жизни» и выручали. 

Утром она пришла в нашу палату с судном, кувшином и чистыми простынями — гигиенические процедуры для лежачих — и с совсем другим настроением, не кроткая нянечка-утешительница, а весёлая разбитная бабёнка:

— Девчата, подъём! Начинаем утреннюю гамнастику! Жопки прочищать,  матушку-кормилицу полоскать!

Разумеется, Марийка в эту «кацапочку» немедленно влюбилась — оце по-нашому!

Она была из Куйбышева — эх, Самара, городок! 

А зумуж вышла за местного проповедника — из свидетелей Иеговы. Познакомилась с ним в Мордовии в ссылке — он отбывал ссылку «за веру», а она — «за всё хорошее» — за бродяжничество и проституцию. Евангельская почти история — Христос и блудница — только её Христос был вдовцом с маленькими детьми, приехала к нему после лагеря на поселение жена с двумя дочками, забеременела, родила и умерла от родов. А Любаша увидела его на пустынной поселковой белой улице, одного с осиротевшим младенчиком на руках, бледного, синеглазого, страшного и прекрасного от горя —  ангел! мученик! — и пропала. Попросилась к нему в няньки — без единой задней мысли, только, чтоб рядом быть. А младенчика нечем кормить было — на коровье молоко, даже разведённое, у него была аллергия,  смесей не достать, коз в посёлке не держал никто, а кормилицу  — где найдёшь? И тут случилось чудо — у никогда не рожавшей после бесчисленных «чисток» Любаши  появилось молоко! 

Я, честно говоря, восприняла эту историю, которую много лет в разных вариантах почти все нянечки рассказывали-пересказывали, как очередную красивую байку — Господь помог, ясное дело, что они могут ещё сказать!

Но знакомая гинеколог подтвердила — бывает. Бывает лактация у нерожавших женщин, механизм не до конца изучен, редко, но случается. 

И ангел-страдалец её прекрасный увидел в этом, разумеется, знак свыше— женился. Из одной благодарности и благоговения перед чудом. Ещё и имя у него было необычное — Любомир, а она — Любовь — разве не знак? 

И уважал он её, и заботился, и домой не побоялся к родным привезти, и девочки её мамой звали, а уж Михайлик маленький  роднее родного был — но... 

Так он её и не полюбил. Свёкор со свекровью её, как дочку полюбили, а он — нет.

Поэтому она и выбрала ночную работу. 

Об этом и шептались они ночами с Марийкой, когда та мучилась от болей в пояснице и бабьими разговорами  о чужой беде заглушала свою боль. 

— Що, — стараясь бесшумно сморкаться, спрашивала Марийка, — він з тобою жодного разу так і не спав? Молодий, здоровий, як це так?

— Лучше б не спал... — всхлипнув шептала Любаша, — когда в одной комнате жили, приходил иногда — вспоминать стыдно. Как нужду справлял... Бежал потом на мороз и водой обливался — брезговал. На лавку, на голые доски спать укладывался, утром в глаза не глядел. Потом дом достроили — я ушла в другую комнату спать, легче стало. 

— Та я б його вбила вже, от казліна! — страстным шёпотом возмущалась Марийка, —  чи повідривала б усе там між ногами, якщо йому така жінка —  золото, а не жінка! — не потрібна. Ой, дурні ж ми баби, ой дурні!

— Если б деток бы мне ещё родить тогда, — шептала Любаша, — да не дал мне, непутёвой,  Б-г ещё одно чудо... А тут отказные бывают — я б их всех забрала, у меня сил хватит, мы хотели с ним, подавали на усыновление, не дают нам, судимость у обоих, да и сектанты... Вот Михайлик, моя радость, да девочки есть — и за то спасибо, и так ладно... А твой рыжий-то — хороший, видать, ты его не срами-то при всех, так смотрит на тебя, так смотрит...

— Та то я так... — застенчиво хихикала Марийка, — профілактіка. Я ж його, дурня, ні на кого не поміняю... 

Слушала их шепоток я одна — Надийке, поскольку ребёнка она не кормила. давали перед сном снотворное, Верунчик, привычно повсхлипывав и помолившись перед сном, спала, как младенец, уютно посапывая, а мне — без книг и телевизора — эти разговоры были интереснее любого романа, но в конце концов и я заснула. 

А утром проснулась под привычное развесёлое «Девчата, подъём!». Мыли сперва слабенькую Надийку — с ней Любаша ворковала-гулила, как с ребёнком и не скабрезничала: «А чтой-то мы сегодня такие невесёлые? а что у нас болит?»

— Голова болить, — пожаловалась Надийка, — паморочиться... 

— Головка болит? — заахала Любаша, — вот мы её сейчас живенько вылечим. И, подмигнув Марийке, запела по-украински:

Болить моя головонька
Тай межи плечима —
Треба мені дохторика
З синіми очима.
Тай не того дохторика,
Що всіх дохторує,
Але того дохторика,
Що файно цілує!

С утра она, как и обещала, всегда пела только весёлое.

Comments

[mi-ze.livejournal.com]

[duchelub.livejournal.com]

К излюбленной теме о род.домах в СССР, личный опыт: https://duchelub.livejournal.com/22759.html?view=comments#comments

[chipka-ne.livejournal.com]

Жесть. Просто не верится. Как я погляжу — я просто, как ВИП-персона рожала... Но главное — всё хорошо кончилось.

[sigdan.livejournal.com]

С большим удовольствием прочла,как кино посмотрела и даже украинский язык почти поняла.Классно пишите.

[chipka-ne.livejournal.com]

Спасибо.

[noair.livejournal.com]

[xxx-l.livejournal.com]

[galina-bogun.livejournal.com]

[galina-bogun.livejournal.com]

Вот так говорят: пишет как дышит... это про Ваши тексты... Я их всех увидела, как в кино и услышала! Спасибо! Это огромное удовольствие этот рассказ. Это лучше,чем кино!

[chipka-ne.livejournal.com]

Жизнь всегда лучше, чем кино.

[sestra-milo.livejournal.com]

[val000.livejournal.com]

Я этого от жены наслушался. Жуть.

[chipka-ne.livejournal.com]

А я вообще-то не про жуть написала — а так, "за жизнь"...

[gorrar.livejournal.com]

Как замечательно вы пишите: и посмеялась, и погрустила.

[chipka-ne.livejournal.com]

Наоборот надо — вечером грустить. утром — смеяться.

[iampuding.livejournal.com]

Как же хорошо!
Спасибо

[chipka-ne.livejournal.com]

Утром не забудьте спеть весёлое!

[igorla.livejournal.com]

[13larisa.livejournal.com]

[13larisa.livejournal.com]

спасибо,такое удовольствие Вас читать

[chipka-ne.livejournal.com]

Пожалуйста, заходите ещё.

[marina-lili.livejournal.com]

[bergberg.livejournal.com]

[dselezen.livejournal.com]

Какой красивый украинский язык.

[chipka-ne.livejournal.com]

Да очень. И невозможно на русский адекватно перевести — все характеры теряются.

[hazikit.livejournal.com]

[nitka-g.livejournal.com]

[helga.livejournal.com]

[http://users.livejournal.com/_krishulya_/]

Какой же жуткий ужас. И спеленутые младенцы в ряд, и окровавленные пеленки, и запрет посещений, особенно, запрет посещений.
Но самое удивительное - почти весь украинский текст поняла!

[chipka-ne.livejournal.com]

А тогда это воспринималось, как само собой разумеющееся.
Только с пеленками вместо прокладок невозможно было смириться.

[mb-b.livejournal.com]

[tae194.livejournal.com]

[yulen-ka.livejournal.com]

Замечательный пост! И такие воспоминания навеял... У нас в палате было 14 рожениц, причем кровати были сдвинуты по две, получалось, что лежишь с чужой теткой в одной двуспальной кровати. А когда я рожала, то в роддоме был ремонт, не работали паровое отопление и лифт. Холод был жуткий, топили только в родилке и детском отделении, так в родилку весь персонал прибегал погреться. Ну заодно и на роды глядели :( А потом в палате стекла были выбиты почему-то, ветер гулял, нянечки их одеялами затыкали.
Да, самое смешное: родилка была на 6-ом этаже, а палаты на втором. Сперва надо было со схватками и отошедшими водами подняться пешком на 6-ой этаж, но это ладно. Главное потом, после родов лежачих женщин надо было как-то переправлять на 2-ой этаж. Позвали добровольцев из маявшихся в ожидании мужей. Они очень старались нести аккуратно, но не умели носилки по лестнице носить и трясли так, что мы орали сильнее, чем при родах. А мужики, бедные, чуть не плакали от отчаяния.
Но еще до всего этого я три недели лежала на сохранении. Естественно, никого не пускали. Мне нужно было лежать, не вставая, вместо этого я три недели провисела на подоконнике, перекрикиваясь с посетителями.
И со мной лежала Зинка, которую я на всю жизнь запомнила. У них с женихом уже была дата регистрации назначена, к свадьбе готовились. Вез он ее на мотоцикле, случилась авария. Он насмерть, ее откачали. Она, узнав о его гибели, повесилась в больничном туалете. Опять откачали. Тогда перерезала себе вены, но и тут спасли. Вернулась домой к родителям, и вдруг выяснилось, что она беременна. Мать встала на дыбы: куда тебе ребенок в такой ситуации! Притащила ее на аборт. Она уже даже в операционную зашла, но поняла, что не может она убить ребенка — память о любимом. Ушла, сказала матери, что сделала аборт. Работала она медсестрой в доме малютки. Все у нее было продумано на будущее: когда живот вырастет, то придумает для матери как бы командировку, поживет у подруги, потом возьмет ребеночка в этот свой дом малютки, а когда ему исполнится три года (в доме малютки держат до трех лет), то родителям уже некуда будет деваться. Но тут она неожиданно попала на сохранение — у нее после резания вен была жуткая анемия. Родителям сказала, что она на военных сборах как военнообязанная. Писала им письма, которые бросала подруге из окна, муж подруги уезжал на электричке далеко загород и оттуда отправлял эти письма, чтобы родители не заподозрили. В письмах очень талантливо описывала всех нас под видом больных солдатиков. Читала нам вслух, мы умирали со смеху.
Не знаю, как у нее сложилось, я выписалась раньше.

[chipka-ne.livejournal.com]

Романы, романы надо писать. Круче, чем в жизни, никакие Мопассаны не сочинят.

[einn-refurinn.livejournal.com]

Спасибо, тут не про роды, не про роддом и сопутствующей, про людей и очень красиво. Они смешные и красивые очень. Сейчас редко у кого так получается

[chipka-ne.livejournal.com]

А люди — они везде люди. И хорошие, в основном. Или это мне так везло.