chipka_ne | Музей одной картины

Это села я Тель-Авивские картинки разбирать — и опять ужаснулась количеству.

Мы и в прежние-то времена, когда мамонты ещё не вымерли, баловались фотосессиями на каникулах, но за всё лето не могли наснимать столько, сколько нынче за четыре дня.

Попыталась подсчитать... Скока-скока? Ой, нет, не скажу. Это даже для моей фотомании забардзо...

Буду клипы делать и коллажи. И понемножку выкладывать.

А сегодня, поскольку ещё один клип сделала, будет музей одной картины. (Ну, почти одной). Вот этой.

В Тель-Авивском музее из-за подсветки её невозможно сфотографировать как следует, поэтому дальше все детали и клип — с репродукции (хорошей репродукции, поскольку видела оригинал, то есть, с чем сравнивать).

Это Мауриций Готтлиб «Евреи молятся в синагоге в Судный день». И это роман, а не картина. О чём роман? О любви. О неразделённой, разумеется, о счастливой любви почему-то реже пишут романы.

Синагога там — дрогобычская. Что-то там в воздухе носилось в этом маленьком Дрогобыче, подарившем миру по меньшей мере двух гениев — галицийского Кафку — Бруно Шульца и дрогобычского Рембранта — Мауриция Готтлиба. Еще одна маленькая деталь — Мауриций учился в одной гимназии со своим одногодком Иваном Франко, в разных, правда, классах, но Франко счёл нужным этим похвастаться в своём очерке «Мої знайомі жиди»:

«Між жидами-учнями, що ходили разом зі мною до Дрогобицької гімназії, хоч і не в тій самій класі, були такі, що пізніше здобули добре ймення в мистецтві й науці. Там був Моріц Готліб, пізніший талановитий маляр, близький свояк мого товариша Ісаака Тігермана, як і цей завчасно забраний смертю».

«Преждевременно забранный смертью» — преждевременнее некуда.

Он родился в середине позапрошлого века. Прожил только 23 года. Учился у великого Яна Матейко в Кракове, успел поучиться в Вене, в Мюнхене, в Риме... Матейко считал его гением. Успел написать 300 картин. Чего бы он достиг, если бы прожил дольше — Б-г весть...

А ведь мальчик родился, что называется «с серебрянной (если не с золотой) ложкой во рту». Отец — нефтепромышленник, который вопреки всем стереотипам не пытался вырастить из сына будущую акулу капитала — дитё хочет рисовать? — да лишь бы ему было на здоровье, грех жаловаться — папа имеет, чем заплатить за ученье! Знающие люди находят у мальчика талант? — кто бы сомневался, что наш ингеле лучше всех! «Талант должен ходить голодным?» — это не про нас!

И история его несчастной любви к прекрасной Лауре — это не классическая история нищего художника, отвергнутого ради богатого жениха, уж нищим-то он не был. Лаура и в самом деле полюбила другого, расторгла помолвку и счастливо вышла замуж.

Мауриций пытался её забыть. У него был новый роман с новой красавицей. Но, узнав о состоявшейся всё-таки свадьбе Лауры, он всю ночь бродил по холодным даже летом улицам Кракова. Простудился и умер спустя две недели. Да, тогда от воспаления лёгких умирали.

А эту картину он писал в последний год своей жизни, уже отвергнутый Лаурой — лишнее доказательство того, что думать он о ней не переставал.

На свитке Торы, если присмотреться, прочитывается надпись — «В поминовение души Моше (это было его еврейское имя) Готтлиба». Жить ему оставалось ещё год.

Он пишет здесь историю своей жизни.

Вот он — маленький мальчик с печальными глазами:

Вот подросток:

А вот его последний автопортрет всё с тем же, что и в детстве, медальоном на шее:

И два портрета Лауры на женской галерее.

...К одному из подаренных Лауре, ещё до расторжения помолвки, портретов он приложил письмо:

«Перед тем, как расстаться с картиной, я поцеловал твои глаза и твои губы…».

А Лаура, как и было сказано, была счастлива в замужестве. Родила четырёх дочерей. Прожила долгую жизнь. Можно было бы сказать «счастливую», если бы жизнь её не оборвалась по дороге в Аушвиц. Да, разумеется, ей было уже почти девяносто тогда, но смерть по дороге в Аушвиц естественной не бывает — ни в каком возрасте.

И кто знает, чья смерть страшнее? Умерший от любви юный художник по крайней мере никогда не увидел гетто в родном Дрогобыче и не успел узнать, что такое Аушвиц...

Одна из внучек Лауры умерла четырнадцать лет назад в Израиле — она, по счастью, была сионисткой, уехала в подмандатную Палестину ещё в 30-е годы и прожила здесь до глубокой старости. И рассказанную ей некогда бабушкой историю о влюблённом в неё и умершем от любви прекрасном художнике долгое время считала легендой...

А лица на этой картине можно рассматривать бесконечно.

Page 1 of 2 << [1] [2] >>

Flat | Top-Level Comments Only

From:

marina-lili.livejournal.com

From:

nitka-g.livejournal.com

From:

nitka-g.livejournal.com

Какая грустная история. И какая прекрасная картина!

From:

chipka-ne.livejournal.com

Да. Она спокойная такая, но какая-то драма за ней чувствуется. Недаром его "дрогобычским Рембрандтом" называли.

From:

alexash-v.livejournal.com

From:

http://users.livejournal.com/_krishulya_/

Знаю картину, знаю эту историю.
На фоне всех еврейских художников тех лет, которые ради искусства бросали идишкайт (все-таки в благословенные времена мы живем, когда можно даже быть головой-в-телевизоре и обзывать это шлихусом), эта история греет душу. Ну, кроме его ранней смерти, конечно, и всего остального ((

From:

chipka-ne.livejournal.com

Семья у него была по тем временам вполне либеральная. И во время учёбы он писал, как это принято, много всякого всего на евангельские сюжеты (с Мирьмычем в центре), да и вряд ли в разъездах по художественным академиям Европы сильно соблюдал идишкайт. Но в сердце у него после европейских столиц и небес Италии были два два города — Краков и его милый провинциальный Дрогобыч. В предчувствии смерти он именно родной город написал.

Edited Date: 2021-11-07 06:46 am (UTC)