chipka_ne

Пост о вкусах я неспроста написала, а потому что вздумалось мне поразмышлять о том, справедливы ли претензии к тому, что эмигранты, родства не помнящие и родину-мать позабывшие, перебравшись за моря-океаны за длинным шекелем-долларом-евро, а то и юанем, немедля начинают низвергать прежних кумиров и отрекаться от идеалов детства-юности.

На самом деле, никакой статистической выборки я делать не буду, а напишу, как это принято в моём журнальчике, про исключительно себя, любимую. Тем более, что в очередной раз затеяла перебирать книги, тщетно надеясь хоть приблизительно навести порядок в своей библиотеке. Пока что даже прикроватную тумбочку разобрать не удаётся.

Я, видите ли, уже давненько чаще старое перечитываю и пересматриваю, чем новенькое читаю и смотрю — что поделать, возраст, и погодите фыркать — доживите до моих лет!

И перебрав хорошенько всё, что я в последние годы перечитываю, обнаружила, что в общем и целом вкусы не изменились. Почти. За редким исключением. Нет, в старых книгах и фильмах часто теперь иногда бросается в глаза то, чего раньше не замечала, но в целом: то, что нравилось тогда, то нравится и сейчас, а то, что раньше невзлюбила — и теперь полюбить не получается.

Из классики, например как раньше «Войну и мир» могла читать с любого места, не отрываясь (за исключением батальных сцен и финала сусально-философского), так и сейчас могу — и мне в кайф. При том, что Лев наш Николаич, зеркало самизнаетечего, мне, как личность, жутко неприятен. И «Воскресение», например, меня не заставишь перечитать под дулом пистолета.

Ещё один классик, абсолютно непопулярный, а мною обожаемый — это Салтыков-Щедрин — по мне так даже, если бы он ничего не написал, а только один раз мрачно пошутил:«Занят — умираю» — уже был бы гений. Вот «Пошехонскую старину», на какой странице ни открой, все безупречно, не к чему придраться — хотя не самое весёлое чтение.

Из школьного хэйт-ридинг — первое место занимает «Тарас Бульба», и евреи здесь ни при чём, потому что в школе мы его сперва читали по хрестоматии без сцены еврейского погрома, да и не было у меня тогда ни малейших еврейских сантиментов. Но вот прущий с каждой страницы свинский мужской шовинизм зашкаливал, а мудрая школьная программа предлагала нам восторгаться героем как раз в ту пору, когда все девчонки — стихийные феминистки и мальчишконенавистницы. Первое впечатление — как было «буэээ», так и осталось, и советская власть в данном случае тут не при делах.

Фёдор Михайлович — тоже не в фаворитах, но уж больно пассионарный и страстный — не люблю, но читать могу. Хотя упорно в глаза бросается то, чего другие не замечают — я это не раз проверяла. Например (я об этом уже писала однажды) — почему ни один достоевсковэд ни разу не обратил внимание на то, что в романе «Идиот» завязка — это предстоящее замужество Аглаи, когда добропорядочное семейство Епанчиных (положительные герои!) собирается выдать любимую (действительно любимую) дочь за похотливого старикашку, патентованного растлителя-педофила (история с Настасьей Филипповной известна всему свету и родителям невесты тоже) — и это считается нормой! И бойкая умненькая Аглая этому не противится, пока не появляется на горизонте тот, кто исключительно за доброжелательность и порядочность почитается в тогдашней России — кем? — идиотом, конечно!

Школьный курс советской классики весь — мимо. Да, включая уже разрешённого в наше время и включенного в школьную программу Есенина — не была я тогда его целевой аудиторией, то есть чувствительной еврейской девушкой, ну и как-то не оценила — с великого русского поэта от этого не убудет.

Вот Паустовского любила, Багрицкого, Бабеля, Катаева, Зощенко — в 60-е годы их уже печатали, но в школе не проходили — оно и к лучшему.

Вообще, внеклассное чтение — отдельная тема. Вот за что люблю интернет — за то, что обнаруживаю, что не такой уж я маргинал, каковым долго сама себя считала. Оказывается, есть люди, которые помнят, например сказку «Гном из забытой страны» (Есть где-то страна, неведомо где, её не отыщет моряк по звезде...). Или первую, взятую мной в городской детской библиотеке книжку «День чудес» Ягдфельда и Витковича, нынче это называется фэнтези — про волшебную кисть, слепленную из снега девочку Лёлю и чудо-кукол (библиотекарша строго спросила: тебе не рано такую толстую книжку? успеешь прочесть за десять дней?) Радиоспектакль «Маленький принц», кто помнит? — я его раз двадцать слушала до того, как мне попалась, наконец, книжка. Фото-комикс «Красный шар» Ламориса — фильм почему-то на советские экраны тогда не попал, а вот комикс с кадрами из фильма напечатали, где бы вы думали? — в «Весёлых картинках». Потом я этот «Красный шар» на иврите купила своим внукам и четырёхлетние близнецы мне кричали, когда доходило до стычки Паскаля со злыми мальчишками: «Бабушка, пропусти! Читай сразу в конце!» — и переворачивали страницы поскорей туда, где Паскаль уносится в небо на сотне разноцветных шаров.

Рядом с «Маленьким принцем» — маленький король Мацюсь — именно Мацюсь, а не Матиуш, потому что читала я его в украинском переводе, так и осталось — вообще преимущество жизни в украинском областном центре было в том, что масса дефицитной переводной литературы была доступна в украинских переводах — и не сказать, чтобы плохих. А некоторые вещи так прочно вошли в сознание на украинском, что на русском уже и не читались.

И вот странно, взахлёб читаемая тогда детская классика: Майн Рид, Жюль Верн, Дюма — сейчас не идёт никак, скучно, а «День чудес» — всегда пожалуйста. «Том Сойер» остался в детстве, а его приятель Гекльберри читается и перечитывается.

И, конечно же, «Дорога уходит в даль» — мы с будущим мужем однажды обнаружили, что разговариваем цитатами из неё — так в общем-то и познакомились.

Ещё два юношеских романа с книгами — это «Над пропастью во ржи» (моя учительница английского, давая мне её, сказала: «Я тебе завидую, ты это ЕЩЁ не читала...») и куда менее известная (а может, помнит кто, если не книгу, то фильм — ау!) «Голосую за любовь» Грозданы Олуич — причём вторая меня потрясла больше: понятное дело, что во Вражеской Америке ясноглазому Холдену положено было страдать, вместо того, чтобы мечтать о комсомольской стройке, но писать ТАКОЕ о какой-никакой, но социалистической Югославии — мамадорогая, это же то, что мы чувствуем, любим и ненавидим, боясь себе в этом признаться! Кстати, тоже прочитано на украинском и зачитано добрыми друзьями — я ужасно горевала, когда не нашла эту небольшую книжечку перед отъездом. Сэллинджера-то не мудрено купить, а вот где я найду Олуич? Да ещё в привычном варианте, на украинском?

Зачитанные книги — это вообще отдельная боль. Тут у меня почему-то Ивлину Во больше всего повезло. С самого начала зачитали «Пригоршню праха» и «Не жалейте флагов» — в 1971, едва успела прочитать. Два раза у меня зачитывали «Мерзкую плоть» — я её купила, наконец, уже в Израиле. В Ташкенте зачитали «Упадок и разрушение» — с концами, здесь я его купила на английском, чтобы, ~~помолясь,~~ собравшись с духом, прочесть когда-нибудь на пенсии. С «Пригоршней праха», кстати всё обернулось к лучшему, я её вскоре нашла в украинском переводе — как «Жменю праху» и немедленно влюбилась. Мой муж по ней легко выучил украинский — начал читать, поначалу спрашивая непонятные слова, а где-то к середине книги всё понял, как Рахметов французскую Библию. Она у нас с тех пор тоже растаскана на цитаты — в Израиле в первые годы, просматривая отчёты из банка, муж мой вздыхал: «Так, я бідний, я дуже бідний... Такий бідний, що можу всіх називати хвойдами... Та все одно з того небагато пуття...»

Зато, когда нам после смерти Юнга подарили борзую, то собираясь на прогулку, я ей наставительно говорила: «Тато каже, що всі, хто мають кошти, мусять полювати на благо Англії!»

Ну и всякое диссидентское — я, как ни странно, не оценила Солженицына. При том, что очень люблю «Матрёнин двор» — больше, чем «Один день...», может, потому что совпало с моими детскими впечатлениями от владимирской деревни и её обитателей, да и главная героиня, при всей своей праведности, получилась живая, не сусальная и очень похожая на любимую мою тётю Надежду. Но всё остальное — мимо. «Гулаг», не полный, фрагментами, разумеется был проглочен за пару ночей с трепетом священным, но как литературу я его не воспринимала. Более того, повергла в шок хорошую девочку, которая мне его дала, вопросом: «А тебе не показалось, что он того... маленько антисемит?» Девочка была, разумеется, еврейка. И разумеется, зашлась в праведном гневе: как можно! это же Исаич! покушение на святыни! А я тогда ни с какого боку не была ещё еврейским вопросом затронута, поэтому могла себе позволить. Жаль, что не найти теперь ту девочку — я бы поговорила с ней после выхода «Двести лет вместе»... Но если патетическую публицистику «Гулага» я ещё переварила, то «Раковый корпус» и «В круге первом» я с прогрессивными своими друзьями даже обсуждать избегала, чтобы не ссориться — соцреализм навыворот, дочитан исключительно из почтения. До сих пор помню «В круге первом» какого-то мутного озабоченного мужика, alter ego автора, вероятно, который желал иноземные слова заменить исконно русскими и придумал вместо «инженер» говорить «зиждитель» — брррр! Но почтение к святыням и борцам (я не шучу, я действительно считаю Александра Исаича матёрым человечищем) сделало своё дело, я уже в перестройку терпеливо прочла «Красное колесо» — зацените! Особенно протоколы Госдумы автору удались. И про царя с царицей очень душевно.

Зато Трифонов, а также абсолютно легальный и столь же абсолютно антисоветский Маканин с середины 70-х читаются и перечитываются легко.

А вот что врезалось даже не в память, а простите за пафос, в самое сердце, это найденный в маминых подшивках «Юности» за 1964 год «Дом с башенкой» Горенштейна. Я его прочла на пять лет позже и с тех пор всё искала и спрашивала в библиотеках — Горенштейн, Фридрих Горенштейн, посмотрите в каталоге, неужели нету? Любящие меня библиотекарши честно искали — Фридрих, говоришь? Может в зарубежной литературе? Нет, извини, нету. Потом это имя мелькало в титрах — как соавтор сценариев. Потом — растворилось. В 1980 он эмигрировал, незаметно, беззвучно, без разоблачений, проклятий и ореола мученика. Главы из романа «Псалом» я прочла уже в начале 90-х — и помню то же ощущение — удар в сердце. За два месяца до отъезда в последний свой визит в Луцк я купила роман «Место» в книжном магазине напротив моей школы — магазин уже продавали под что-то коммерческое, там горели жуткие тусклые лампочки, с чего я в этот депресняк забрела и как углядела на развале этот том — сама удивляюсь. Самый любимый писатель. Абсолютный гений. Но рекомендовать его не берусь никому, кому надо, как-то сам его находит — он ни в какие рамки не вписывается. Числится и в русофобах, и в украинофобах, и в юдофобах, не говоря уж про германофобию — всем сестрам по серьгам. Пишет про то, что «жизнь пуста, бездумна и бездонна» (и это правда, чего уж там) — но другой пока нет и не предвидится.

Ну вот, хотела завершить словами «я список кораблей прочёл до середины» — да какая уж там середина, даже прикроватная тумбочка не разобрана. Будет настроение, продолжу.

А как у вас с детско-юношескими вкусами — сильно изменились?

Апдейт: Позор на мои седины! Старый развратник Тоцкий из «Идиота» собрался жениться на Александре, а не на Аглае! (Грустно) Здравствуй, дедушка Альцхаймер...